Chapter Text
Ну да, человек способен привыкнуть ко всему. Джон Уотсон привык к сестре-лесбиянке. Привык к свисту пуль, взрывам и виду оторванных конечностей. Привык носиться по Лондону не от, а за. Привык слушать шёпот в лопатку и дожидаться серьёзного взгляда вечно беснующихся карих глаз. И, наконец, привык существовать без всего этого (разве что сестра осталась прежней). По логике жизнь Джона продолжалась: он дышал, ходил питался и совершал остальные, свойственные живым организмам действия. Джон послал к чёрту логику на пару с биологией. Он находился в процессе жизнедеятельности, на пути к смерти. Волосы его постепенно поседеют полностью, а, возможно, и выпадут. До выпадения зубов Джон надеялся не дожить. Он никогда не считал себя пессимистом, но что-то подсказывало, что шансы всё-таки наполнить своё пустое нутро новой привязанностью, любого свойства, весьма и весьма невелики. Ещё не появилось желания, ещё не отсохли старые.
Прошло два с лишним года. Джон не следил за временем, оно тащило его на себе, как черепаха. Огромная, ленивая, ко всему индифферентная рептилия везла его по жизни. Кажется, тоска отступила. Он снова искренне смеялся, шутил уже не с такой горечью и почти полюбил свою трость: однажды она даже помогла ему проучить наглого грабителя. Во всём снова находились плюсы. Можно было хоть завтра открывать своё кулинарное шоу или начинать писать мемуары. Кошмары о войне и водопаде практически не беспокоили. Адреналин? Уронил нож во время нарезки морковки — такими были теперь его острые ощущения.
Вместе с осознанием чувства привычки пришло ещё одно — смирение. Если бы Джон остался совсем один, оно вскоре стало бы отчаянием, но присутствие сестры во многом помогало, если не сказать спасало. Он смирился с двумя фактами, а, соответственно, и со всеми их следствиями. Смерть Шерлока и Джима. И сам Джим. Само его имя, казалось, вбирало в себя всю ту свистопляску эмоций, ощущений и впечатлений, к нему относящихся. Собственно, Джон смирился с тем, что тот занял в его душе какую-то особую нишу, и даже после смерти покидать её не собирался. Упрямый ублюдок.
Личная жизнь Гарри тем временем налаживалась. Начавшиеся ещё в прошлом году и ставшие очень частыми свидания, совместные обеды и ужины привели к «Сегодня я переночую у Дороти», а затем и к «Знаешь, я подумываю оформить наши с ней отношения... официально». Останавливал её только по-прежнему стойко одинокий брат. Оставлять его одного Гарри очень не хотелось. Однако Джону удалось убедить её, что вполне сможет снимать квартиру один (Гарри просто регулярно бы вносила часть квартплаты). «В крайнем случае, заведу собаку», — пообещал он, помогая сестре паковать чемодан.
На новоселье — а Дороти и Гарри, не теряя времени даром, через полгода приобрели новое жильё — Джон впервые за долгое время выпил. Выпил лишнего. Слегка протрезвел он уже возле двери с ничуть не изменившимися 221б. Окна второго этажа не горели: миссис Хадсон заявила, что никогда больше не будет сдавать эту квартиру и держала обещание. За все три года Джон был здесь раз пять. Он так и не вернул блекберри Шерлока. А Майкрофт то ли забывший про такую незначительную вещь, то ли позволяя оставить хоть что-то в память о брате, не требовал телефон назад.
Джон постоял под окнами дома, спокойно вдыхая и выдыхая вечернюю прохладу, не мешая всколыхнувшимся событиям прошлого мелькать перед внутренним взором, затем развернулся и, чуть не сбив с ног полноватого мужчину с сердитым голосом, зашагал прочь.