Chapter Text
Сказать по правде, Джон неплохо справлялся. По-прежнему усердно работал, в запой не уходил, кажется, окончательно помирился с сестрой. Первое время, правда, у неё появилась привычка спрашивать «У тебя точно всё в порядке?», а окружающие смотрели так, словно он был призраком. Впрочем, кто знает, насколько они были далеки от истины.
Увы, заняться чем-то более серьёзным, чем терапевтической деятельностью, не позволил вновь обнаруживший себя тремор. Напоминал он о себе редко, в основном, по вечерам (обычно тогда разбивалась тарелка или кружка лишалась ручки), но самим фактом своего существования ставил на перспективах доктора Уотсона жирный крест. И трость, конечно, спустя годы легла в руку, как будто и не расставались. Признавать, что с ней удобнее, как и в первые дни после возвращения из Афганистана, было унизительно, делать вид, что можно обойтись без неё — глупо. Никому не охота упасть посреди улицы от воображаемой боли.
Некоторое время он подумывал снова отправиться в Афганистан, не важно, в каком качестве, испытывая смутную надежду, что психосоматические проблемы там исчезнут, а все прочие — отойдут на второй план. Но Гарри, услышав за ужином сказанное почти в шутку предположение, нахмурилась и отставила тарелку. «Джон», — произнесла она, — «ты же сразу полезешь под пули. Я не пущу тебя туда».
Однажды Джон увидел своё отражение в витрине и поразился. Нет, былой безнадёжности в глазах, по крайней мере, на первый взгляд, не осталось, но губы, сжатые в упрямую прямую вместе с морщинками придавали лицу отнюдь не самое радостное выражение. Для полноты образа недоставало разве что щетины, и, глядишь, начнут жалеть совершенно незнакомые люди. Спасибо Гарри, что за внешним видом его следила, а то ведь совсем перестал обращать на себя внимание.
Несколько раз, когда он впадал в задумчивость, ноги сами несли его на Бейкер-стрит после работы. В такие дни Джон становился особенно неразговорчив, сидел и вертел в руках трость, сурово глядя куда-то сквозь стену.
Стремясь заполнить образовавшуюся брешь в виде свободного времени, Джон увлёкся кулинарией. Раз в неделю из квартиры Гарри доносились полуэкзотические аппетитные запахи: новому хобби Джон отдавал много сил и терпения. Найти общий язык с приправами, овощами и мясом оказалось делом не столько сложным, сколько хлопотным, и проблема, как организовать свой досуг, таким образом, отпадала.
По прошествии полутора лет он всё-таки навестил могилу Шерлока. Даже цветы принёс. Две бледные хризантемы легли на плиту с высеченной латынью. Feci quod potui, faciant meliora potentes.[1]
— Какие преступления ты там расследуешь, Шерлок? — тихо спросил Джон у неба. Рай для Шерлока, а он не мог туда не попасть, должен был, по мнению Джона, быть полон нераскрытых тайн, загадочных происшествий, возможно, с трупами. Ни о каком успокоении речи идти не могло. Слишком бунтарской была душа и натура Шерлока, да и, в конце концов, имел же он право на персональный рай?
О том, какая участь постигла душу Джима, Джон старался не задумываться. Потому что его собственная от таких размышлений начинала ныть, как кости обладателя ревматизма перед грозой.
Вообще любое воспоминание, мало-мальски с Джимом связанное, отзывалось внутри тупой продолжительной болью и почему-то до сих пор — стыдом. Как можно было позволить себе поддаться совершенно абсурдному импульсу, пойти на поводу у любопытства? Как можно было терять контроль от голоса, от жестов, от редких в своей искренности улыбок? А может, безумие передаётся половым путём, и он был обречён уже после первого раза? Обладатель поистине дьявольского обаяния вскружил ему голову, а, раскружив основательно, открутил и полез внутрь, по привычке не особо церемонясь с владельцем препарируемых органов.
Что у них было общего? Разве что «Дж» в начале имени. Их миры вообще бы не пересеклись, если бы не один настырный детектив. Сказать, благодарен он Шерлоку за это или наоборот, Джону сказать отчего-то до сих пор было сложно.